Кризисы и актуализация региональной субъектности в России
В постсоветский период российская политическая система последовательно развивалась в направлении централизации. После короткого периода «парада суверенитетов» регионы постепенно превратились в административных исполнителей политики «федерального» центра, а при Путине этот процесс сопровождался дальнейшей концентрацией финансовых ресурсов, стратегических решений, силовой и политической инициативы в Москве.
Однако чрезвычайные события последних лет — прежде всего затяжная и изнуряющая война России против Украины — привели к нарастающему накоплению кризисов внутри страны. В результате возникает парадоксальный процесс: политическая централизация сохраняется, но одновременно сами кризисы постепенно превращают российские регионы из административных исполнителей в субъектов, вынужденных действовать самостоятельно.
Пока речь не идет о сепаратизме или политической автономии. Но, в условиях нарастающего числа кризисов «федеральный центр» все чаще оказывается не в состоянии одновременно и оперативно реагировать на широкий спектр проблем, особенно в условиях наложения нескольких кризисов друг на друга. В результате ответственность и практическое управление все чаще смещаются на региональный уровень, где власти вынуждены действовать в прямом контакте с населением и локальными вызовами.
Первым крупным примером стала пандемия COVID-19 в 2020 году. Тогда Кремль фактически передал губернаторам значительную часть антикризисных полномочий и ответственности. Региональные руководители получили возможность самостоятельно определять степень жесткости ограничительных мер — от режима самоизоляции до регулирования работы предприятий и введения пропускных режимов. При этом Кремль задавал лишь общие санитарно-эпидемиологические рамки, оставляя регионам обязанность оперативного управления экономикой, системой здравоохранения и соблюдением карантинных мер. В результате именно губернаторы стали основными ответственными лицами перед населением за вводимые ограничения и связанные с ними социально-экономические последствия.
На первый взгляд это выглядело как проявление управленческой гибкости; однако в реальности Москва переложила значительную часть ответственности на регионы. Тогда это воспринималось как временная мера, однако последующие события показали, что она стала началом более долгосрочного тренда.
После начала затяжной войны против Украины и распространения ее последствий на территорию России возник новый тип региональной нагрузки. Первыми под последствия ударов по российской территории попали приграничные регионы, оказавшиеся в принципиально иной ситуации. Одним из наиболее показательных примеров стала Белгородская область, глава которой Вячеслав Гладков (занимавший пост с 2021 года) недавно ушел в отставку. Региональные власти были вынуждены организовывать эвакуацию населения, выстраивать механизмы компенсационных выплат, координировать восстановление инфраструктуры и обеспечивать функционирование систем гражданской защиты в условиях войны, начатой Москвой против соседней страны. (Схожие процессы сегодня проявляются и на других территориях, включая аннексированный Крым, где усиливающиеся логистические ограничения и инфраструктурные риски постепенно создают ситуацию, при которой полуостров все чаще начинает функционировать как условный «остров»).
Другим ярким примером стали масштабные природные и техногенные кризисы, включая селевые потоки в Дагестане и других регионах Кавказа, вспышки эпизоотических заболеваний в Сибири, а также локальные инфраструктурные и прочие чрезвычайыне ситуации. Все это требует оперативного реагирования прежде всего на региональном уровне. «Федеральный» центр пока сохраняет контроль над распределением ресурсов и ключевыми политическими решениями, однако первичная ответственность все чаще оказывается на местах.
Однако главным стресс-фактором последнего времени стали, условно говоря, украинские «дальнобойные санкции» — систематические удары по инфраструктурным и экономическим объектам российских регионов, вызвавшие серьезные перебои в работе нефтеперерабатывающих мощностей и логистических цепочек. В результате интенсивных атак украинских беспилотников объемы нефтепереработки в России снизились до минимальных показателей за последние 16-20 лет. По данным различных аналитических агентств и источников, в пиковые периоды под ударом оказывались мощности, обеспечивавшие от 28% до 32% общего объема переработки. Во многих регионах — от аннексированного Крыма до Читы — в последние недели практически в ежедневном режиме наблюдаются перебои в поставках бензина. В этих условиях именно региональные и местные власти оказываются между требованиями московского центра и быстро меняющейся ситуацией на местах, становясь своеобразными политическими амортизаторами между московским руководством и населением.
Одновременно начинают проявляться и политические последствия военного и экономического кризиса. В отдельных регионах появляются политики и общественные деятели, которые позволяют себе более открытую критику отдельных аспектов государственной политики и механизмов централизованного принятия решений. Показателен пример бурятского политика Вячеслава Мархаева, который на протяжении длительного времени выступает с критическими оценками решений федерального центра. Отдельные сигналы регионального напряжения фиксируются и в ряде субъектов, включая Алтай и Иркутскую область, где представители местных органов власти и депутаты публично указывали на сложности с обеспечением топливом и логистикой. Эти эпизоды отражают не отдельные сбои, а более широкую тенденцию роста управленческой нагрузки на региональные системы. В каждом регионе существуют чиновники, муниципальные политики, представители бизнеса и общественные деятели, которые непосредственно сталкиваются с последствиями решений центра. Многие из них предпочитают не выносить подобные оценки в публичное пространство, однако накопление кризисов постепенно меняет границы допустимого — о чем свидетельствует, например, усиливающаяся критическая риторика части так называемого «Z-блогерского» сегмента.
На протяжении многих лет система строилась на предположении, что региональные элиты должны оставаться прежде всего лояльными исполнителями. Однако кризисы постепенно меняют саму природу их функционирования. Чем больше проблем приходится решать на месте, тем сильнее возникает необходимость учитывать региональную специфику и локальные интересы. В случае дальнейшего нарастания кризисов и возможной «лавины» взаимосвязанных управленческих сбоев именно этот уровень власти оказывается тем, на котором концентрируется основная нагрузка. В предельных ситуациях именно региональные управленцы фактически остаются один на один с населением и необходимостью оперативного реагирования на кризисы.
На этом фоне особое значение приобретают предстоящие так называемые «выборы», представляющие собой скорее процедуру подтверждения полномочий региональных руководителей, которые пройдут одновременно с «выборами» депутатов Государственной Думы в сентябре 2026 года В России планируется «избрание» глав 11 регионов (в том числе 8 — путем прямых выборов и 3 — через утверждение региональными парламентами по представлению президента), а также депутатов 39 законодательных органов «субъектов федерации». Основное голосование пройдет в период с 18 по 20 сентября. Формально это очередной электоральный цикл, однако в условиях нарастающей нагрузки на региональные системы управления он неизбежно становится индикатором состояния управляемости на местах и механизмом подтверждения политической легитимности региональных властей. В этих условиях этим «избранникам» придется понять, что именно на их плечи ляжет основная ответственность за последствия и тяжесть грядущих перемен в стране.
В случае же возможного срыва электорального сценария — вследствие дальнейшей эскалации российско-украинской войны либо иного силового решения — десятки регионов могут оказаться в состоянии неопределенной легитимности. Даже для такого гибридного режима, как Россия, подобная ситуация вряд ли может рассматриваться как фактор стабильности тем более в условиях растущего военно-экономического давления, усиливающейся нагрузки на регионы и постепенной эрозии привычных механизмов управления.
В любом случае, пока речь не идет о политической фрагментации или формировании регионального суверенитета. Однако история показывает, что подобные процессы редко начинаются с идеологических деклараций. Чаще институциональные изменения возникают как побочный результат управленческого перенапряжения системы. Когда регион вынужден постоянно решать проблемы самостоятельно, он постепенно начинает воспринимать себя не только как исполнителя, но и как участника принятия решений. Парадокс заключается в том, что система, десятилетиями укреплявшая вертикаль власти, может постепенно создавать возможности для появления новых центров принятия решений. Именно так, без формальных реформ, постепенно — от кризиса к кризису — может меняться реальная архитектура власти в обширной, многонациональной и многосоставной стране, внутренняя сложность которой уже не раз проявлялась в периоды глубоких политических и социальных потрясений. Именно эта новая, возникшая в условиях беспрецедентных кризисов структура отношений между центром и регионами со временем способна открыть новое «окно возможностей», когда вновь прозвучит колокол перемен.
_____________________________________________________
Подписывайтесь на Телеграм-канал Регион.Эксперт
Поддержите независимый регионалистский портал
