Иллюстрация: Gemini
О логике истории
Что кажется наиболее невероятным, то и свершается — такова логика истории.
В Африке границы чертили как попало (вернее, по древнему индоевропейскому методу — до того места, пока загнанная лошадь не сдохла, а в случае колонизаторов — до того места, куда доходил их отряд) — линии по линейке, абсолютно игнорируя ландшафт и живую этнополитическую ткань.
В итоге с 1960-х гг. Африка разделена по нацквартирам, которые в большей части оказались коммунальными. Постколониальные элиты, едва получив независимость, совершили акт коллективного транса — зафиксировали эти безумные границы как священные и неприкосновенные (принцип uti possidetis), понимая, что попытка пересмотреть хотя бы одну линию обрушит весь континент в бесконечную войну. Результат: фасад — европейский (модерновые государства), суть — племенная и клановая, запертая в чужих стенах. Отсюда постоянные драки в «общей кухне».
Реальность регионалистского успеха в России
В России же ситуация выглядит совершенно обратной. То, что внешнему наблюдателю (особенно западному) кажется «этносепаратизмом», на поверку оказывается лишь удобным политическим камуфляжем. Реальный мотор российской истории — это территориально-номенклатурный феодализм, который вызревал десятилетиями.
Границы с 60-х годов определялись возможностью «хозяйствования» местных элит. Хрущев даже хотел этот процесс возглавить, сломав жесткую вертикаль всесильных московских министерств («ведомственность») и передать управление на места (система «совнархозов»). Но это было не столько дарованием свободы, сколько попыткой центра подчинить экономику через новые укрупненные экономические районы под присмотром лояльной Центру партии. Региональные элиты (союз местных первых секретарей обкомов и директоров промышленных гигантов) быстро поняли, что в этих новых границах они теряют прямые выходы на ресурсы или, наоборот, вынуждены делиться с соседями. Возник так называемый «местнический патриотизм». В итоге «директорат» и партноменклатура на местах тихой сапой саботировали реформу. Они хотели быть полновластными хозяевами в своих очерченных, привычных границах областей и краев. Брежнев, придя к власти, просто зафиксировал их победу, вернув министерства, но де-факто оставив региональным баронам их «кормления».
«Устаканившиеся» с 1960-х годов границы областей и краев — это и есть настоящие, созревшие политические реальности, и будущий транзит или распад этой системы пойдет не по искусственным этно-национальным лекалам, а именно по линиям административно-хозяйственных вотчин. Там, где политологи ищут «пробуждение угнетенных народов», реальный тектонический сдвиг совершат условные «союзы губернаторов и крупного промышленного капитала». Уральский, Сибирский или Дальневосточный «цеха» имеют куда более мощный экономический и ментальный фундамент (заложенный еще советским Госпланом и обкомами), чем абстрактные проекты конструирования новых наций. Когда «верхний мир» этой системы окончательно закостенеет и оторвется от реальности, хаотичный «нижний мир» региональных интересов просто проступит сквозь него, как настоящие контуры материка сквозь тающий лед. И это «невероятное» региональное обособление станет очевидным фактом.
Обреченный на неудачу верхушечный переворот
Да, Центр в противовес этой тенденции попытается, как пишет Кирилл Серебренитский,
… пробудить гиганта по имени Народ, а для этого необходимо искать некое сакральное заклинание, скрытые каббалистические формулы. Народ — это не полноценная сущность, и тем паче не сообщество, а некий монолитный гомункул, предназначенный единственно для того, чтобы «выйти на улицы», и вернуть трон истинному наследнику
Но, как это уже не раз бывало в истории, начавшись как дворцовый переворот (февраль 1917 гг.), ротация дворцовых элит (т. е. элит Центра), «перезагрузка кабинетов» не успеет свершиться… Центр сметут новые «земские» хищники — те самые региональные элиты, которые до поры до времени сидели тихо, изображая лояльность.
Почему? Потому что в схеме «верхушечного переворота» всегда есть критический изъян: время задержки сигнала и инерция хаоса. Когда верхушка Центра начинает раскачивать лодку ради верхушечного переворота, она рассчитывает на хирургическую операцию. Убрать царя/генсека/президента, объявить временное правительство, переставить фигуры в кабинетах и т.д. Но для того, чтобы свалить властвующего правителя, им приходится на мгновение ослабить вожжи. И в это самое мгновение происходит то, чего «кабинетные» стратеги никогда не успевают просчитать:
Паралич сакральности: как только Центр демонстрирует слабость или затевает внутреннюю драку, «заклинание» рассыпается. Голем-Народ не идет защищать «истинного наследника», он просто перестает подчиняться.
Вакуум легитимности: пока в столице увлеченно делят портфели и спорят о составах комитетов, на местах мгновенно понимают: «В Москве царя/власти нет, спасаемся сами».
Инициативу перехватит не абстрактная «улица» и не революционные матросы. Центр сметут те, у кого в руках реальные ключи от систем жизнеобеспечения. В российских реалиях — это созревший за десятилетия союз регионального директората, силовиков «на кормлении» и местных администраций. То, что в феврале 1917 года выглядело как парад суверенитетов национальных окраин, в реальности опиралось на экономический паралич и неспособность Центра снабжать территории.
В современных условиях, если столичные элиты увлекутся «каббалистическими формулами» спасения трона:
- Хозяйственники закрывают контур: условный директор сибирского добывающего комбината или дальневосточный губернатор перекрывают вентили и финансовые потоки в Центр под предлогом «обеспечения жизнедеятельности региона в условиях кризиса».
- Областной эгоизм становится законом: границы областей и краев мгновенно превращаются в жесткие санитарные и таможенные кордоны. Местные элиты просто легализуют то, чем они и так владели с 1960-х годов.
- Региональный прагматизм против столичной мистики: пока Центр пытается взывать к «монолитному гомункулу» ради великих идей, регионы будут договариваться друг с другом и с внешним миром на языке конкретных ресурсов: нефти, зерна, портов и транзита.
Попытка вызвать «дух Народа» для дворцовых разборок всегда заканчивается тем, что вызывающий оказывается раздавлен рухнувшей крышей собственного дворца. А обломки этого дворца приватизируют те, кто ближе всего стоит к фундаменту — областные прагматики.
Центр в очередной раз окажется заложником своей исторической слепоты: он слишком занят созерцанием собственного величия и борьбой за право сидеть на вершине пирамиды, совершенно забывая, что сама пирамида давно состоит из автономных, живущих своей жизнью блоков.
Пример Украины как образец дальнейшего развития в регионах
Например, в Украине «областными прагматиками» были, в свое время, «красные директора«, а уж потом они проиграли во внутренней схватке финансово-промышленным группам, т. н. «олигархам».
Украинский транзит 1990-х и 2000-х годов — это идеальная, хрестоматийная модель того, как региональный прагматизм эволюционирует, когда он не скован жесткой идеологической сверхцентрализацией. Точкой старта были именно советские «красные директора», но логика капиталистического генезиса быстро заставила эту систему мутировать.
Если разложить этот процесс по этапам, то становится понятно, почему «директорский» этап был неизбежен и почему он в итоге проиграл олигархическому.
- Эпоха «Красных Директоров» (Первая половина 1990-х)
После 1991 года именно «красный директорат» оказался единственной реальной организованной силой на местах. Партаппарат был временно дезориентирован, а союзные министерства в Москве исчезли. Кабинеты в Киеве еще только учились управлять государством.
Власть на местах: директор завода (Южмаша, Криворожстали, Азовстали) был не просто топ-менеджером, он был «отцом родным» для целых городов-спутников. В его руках были ведомственные садики, больницы, ТЭЦ и ЖКХ.
Политический апогей: пиком и одновременно «лебединой песней» этого класса стал приход к власти Леонида Кучмы (экс-директора Южмаша). Это был триумф межрегионального компромисса крупных промышленников. Они хотели понятных правил игры, сохранения старых производственных цепочек и спокойного «кормления» в своих региональных нишах.
- Почему «Красные Директора» проиграли?
Их логика была чисто административно-производственной. Они умели производить тонны стали или ракеты, но они не умели оперировать капиталом в глобальном мире. Они мыслили категориями Госплана, пускай и приватизированного.
Их сменили те, кто понял, что в условиях дикого рынка главный ресурс — это не сам завод, а финансовые потоки, экспортные схемы, доступ к газу и приватизационным чекам. Так появились финансово-промышленные группы (ФПГ).
Смена поколений: на смену пожилым инженерам-хозяйственникам пришли молодые, агрессивные комсомольские вожаки, цеховики, банкиры и откровенный криминалитет, быстро легализовавшийся через бизнес.
Инструмент поглощения: ФПГ не строили заводы — они брали под контроль энергетику (газ, уголь, электричество) и сырьевые потоки. Поставив «красного директора» на колени через долги за энергоносители или невыплаты зарплат, они за бесценок скупали акции предприятий.
- Рождение Олигархического Феодализма (Конец 1990-х – 2000-е)
Вместо аморфных «областных союзов директоров» возникли жестко структурированные региональные кланы (Донецкий, Днепропетровский, Киевский, Харьковский), где бизнес, местная власть, суды, медиа и криминал слились в единое целое.
| Параметр | «Красные директора» (1960-е – 1995) | Финансово-промышленные группы (с конца 1990-х) |
| Основа силы | Контроль над производством и трудовыми коллективами | Контроль над финансовыми потоками, экспортом и ресурсами |
| Масштаб мышления | Локальный/Региональный (завод — город — область) | Глобальный (офшоры, Лондонская биржа, мировые рынки стали) |
| Политический инструмент | Лоббизм в парламенте, «директорское лобби» | Собственные карманные политические партии и телеканалы |
Главный урок для построссийского пространства
Почему этот украинский опыт так важен в контексте тезиса о России? Он показывает, что границы областей — это лишь стартовая рамка.
Если в РФ начнется паралич Центра, тамошние «областные прагматики» (нынешние губернаторы-технократы и директора оборонных или добывающих гигантов) неизбежно повторят этот путь, но в ускоренном режиме:
Сначала они замкнут управление на границы своих областей и краев (как «красные директора»).
Но уже через полгода-год начнется жесткая межокружная и межрегиональная борьба за ресурсы. И победят в ней не те, кто просто сидит на нефтяной скважине, а те, кто быстрее создаст новые ФПГ, способные торговать с Китаем, Индией или Западом напрямую, в обход Москвы.
«Красный директор» — это всегда переходная фигура. Это гусеница, из которой в условиях хаоса и свободы неизбежно вылупляется хищная бабочка олигархического капитализма. И границы «коммунальных квартир» областей быстро превращаются в границы частных владений этих новых ФПГ.
Победное поражение олигархизма в России
Да, Путин попытался предотвратить эту олигархическую «контрреволюцию», но именно только во благо власти Центра, абсолютно игнорируя земли «Замкадья». На некоторое время ему это удалось, но в попытке спасти Центр он загнал всю систему в исторический тупик, совершив главную ошибку любого абсолютистского правителя: он уничтожил механизмы саморегуляции на местах. То, что на фасаде выглядело как «наведение порядка» и «равноудаление олигархов» в начале 2000-х годов, в реальности оказалось не уничтожением олигархического феодализма, а его национализацией в пользу одной конкретной ФПГ — силовой корпорации Кремля.
Это раскрывается в три неизбежных следствия, которые прямо сейчас подтачивают фундамент системы.
- Мутация прагматиков в «назначенцев»
Уничтожив региональную вольницу (отмена выборов губернаторов, ликвидация местных партий, перераспределение налогов в пользу Москвы), Кремль заменил живых, укорененных в регионах «местных баронов» на присланных из столицы «варягов» и «молодых технократов».
Казалось бы, победа: губернаторы превратились в идеальных исполнителей, главная доблесть которых — вовремя сдать отчет в Excel и нарисовать нужный процент на выборах.
Но на самом деле система потеряла устойчивость. Эти «технократы» не имеют авторитета среди местного бизнеса, они не знают реальной специфики «Замкадья» и при малейшем кризисе не способны принимать самостоятельные решения. Они смотрят только на Москву. Если Москва замолчит — они просто парализованы.
- Офшоризация и колониальный грабеж «Замкадья»
Игнорирование «земель» привело к тому, что российские регионы стали восприниматься Центром исключительно как внутренние колонии. Ресурсная база (Сибирь, Урал, Поволжье) отдает в федеральный бюджет львиную долю доходов, получая взамен крохи на «поддержание штанов».
Это породило глубочайший, тихий, ментальный раскол: «Москва жирует за наш счет, пока мы здесь утопаем в долгах и разрухе».
Этот скрытый региональный ресентимент для системы куда глубже и опаснее любого этнического сепаратизма. Потому что он объединяет и условного рабочего в Иркутске, и местного чиновника в Красноярске.
- Появление «Корпоративных Армий»
Понимая, что государственная машина становится слишком громоздкой и неэффективной, Центр сам же совершил роковую ошибку — позволил крупным корпорациям, ведомствам и отдельным региональным лидерам обзаводиться собственными силовыми структурами (ЧВК, ведомственные охраны, добровольческие батальоны).
И вот здесь круг замыкается, возвращая нас к украинской модели ФПГ, но на гораздо более опасном, военизированном уровне.
| Этап эволюции регионализма | Кто держит реальную силу? | Главный аргумент в споре с Центром |
| Конец 1990-х (Допутинский) | Региональные олигархи и губернаторы | Экономический шантаж, контроль над местными парламентами |
| 2000-е – 2010-е (Путинский) | Московские назначенцы, силовики Центра | Прямой приказ из Кремля, монополия на насилие |
| Современный этап (Финал) | Новые ФПГ (Госкорпорации + региональные силовики) | Собственные вооруженные формирования и контроль над инфраструктурой |
Финал логики «Замкадья»
Путинский централизм держался на двух столпах: избыточных деньгах (сырьевой ренте) и страхе. Когда деньги начинают уходить на войну и удержание фасада, а страх притупляется из-за хаотизации самого Центра, «Замкадье» неизбежно предъявит свои права.
Новые ФПГ в РФ появятся не из кооперативов или банков, как в Украине 90-х. Они выйдут из недр оборонно-промышленного комплекса, добывающих гигантов и региональных силовых структур. И когда в Москве начнется очередная «каббалистическая» битва за трон, эти новые военизированные прагматики на местах просто закроют контуры своих областей и краев.
Они скажут: «В Москве пусть дерутся, а у нас тут заводы, порты, комбинаты и своя ПВО. Нам нужно кормить регион и продавать сырье в Азию. Не мешайте». И «устаканившиеся» границы советских областей станут новыми государственными рубежами, защищать которые будут уже не «красные директора», а новые, гораздо более циничные хозяева земли.
Путание «престижа потребления» с «логикой выживания»
Оппоненты могут на это возразить, утверждая, что
… никаких региональных элит как политических субъектов — нет, и не было никогда. Элиту формирует Москва, и местный уроженец принадлежит к местной элите — только потому, что его протекционирует московский центр. У населения, на всех уровнях, нет ничего, хоть сколько-нибудь похожего на территориальную идентичность. Разве что какие-то эстетические пристрастия, вроде «я без Волги не могу» или «с детства Жигули люблю». Как ни парадоксально, усиленная пропаганда региональной идентичности, «малой родины» — шла, опять же, из Москвы, по каналам официоза — школа, кино, литература и тд. (особенно после раскрепощения колхозов, когда всеобщий порыв «в Москву» стал серьёзной проблемой). Но это происходило крайне непоследовательно, как всегда: одновременно официоз героизировал «молодого романтика-странника», с формулой «мой адрес Советский Союз». Да и по экономическим причинам никакой аксиологии местного патриотизма-нативизма в целом привить не удалось: мегаполис был престижнее райцентра, Москва престижнее мегаполиса, в определённые периоды Ленинград, Рига и Таллинн — престижнее Москвы, и т д. Кстати, чрезвычайным престижем пользовались также Львов, Ужгород, Одесса, Измаил, Килия… (Кирилл Серебренитский).
Но этот аргумент, при всей его внешней исторической убедительности, демонстрирует классическую ошибку — он принимает официозный фасад за реальную антропологию и путает «престиж потребления» с «логикой выживания».
Да, Москва десятилетиями формировала номенклатурную вертикаль, а советский человек действительно грезил Ригой, Львовом или московскими спецраспределителями. Но как только централизованная магия империи рассеивается, этот искусственный конструкт мгновенно разбивается о суровый прагматизм.
- Протекция Центра — это улица с двусторонним движением
Тезис о том, что «элиту формирует только Москва», верен лишь для периодов абсолютного пика имперской силы.
Корни на местах: как только московский куратор ослабевал, «местный уроженец» мгновенно вспоминал, на чьей земле он стоит. Никакой московский патрон не сможет удержать назначенца, если у того под ногами запылает местный директорат или силовики.
Логика заложника: вспомним ту же хрущевскую эпоху: назначенцы Центра, отправленные в регионы, очень быстро «обламывались» местной средой. Они были вынуждены защищать интересы своих областей перед Госпланом, чтобы банально выполнять показатели и избегать бунтов. Происходило то, что социологи называют «кооптацией колонизатора»: Москва слала надсмотрщика, а получала лоббиста региональных интересов.
- Отсутствие нативизма компенсируется «цеховой солидарностью»
Оппоненты ищут в «Замкадье» романтический, кровно-почвенный патриотизм XIX века (с плачем по березкам и Волге) и, не находя его, заявляют: «Идентичности нет!»
Однако на построссийском пространстве территориальная идентичность рождается не из песен про Волгу, а из общей технологической цепочки, из зависимости от одного комбината, порта или нефтепровода.
«Наш карман» вместо «Нашей почвы»: когда закрывается граница области, житель Кузбасса или Красноярска становится нативистом не потому, что он вдруг страстно полюбил местный ландшафт, а потому, что «московские» приехали и хотят забрать его уголь или алюминий. Экономический эгоизм — куда более мощный клей для формирования идентичности, чем любая книжная пропаганда «малой родины».
- Миграционный престиж обнуляется в момент катастрофы
Да, Таллинн, Рига, Львов или Москва были престижнее райцентра. Но этот престиж работает только в условиях действующей транспортной и финансовой инфраструктуры.
Эффект перекрытого вокзала: когда в Центре начинается «дворцовая ротация элит» и паралич управления, формула «мой адрес — Советский Союз» превращается в пустой звук. В условиях хаоса престиж мегаполиса обнуляется за неделю. Москва из «мекки возможностей» мгновенно превращается в ловушку — огромный, голодный, злой мегаполис, который ничего не производит, кроме инструкций, которые никто не выполняет.
Возврат к земле: и тогда вчерашний «романтик-странник» обнаруживает, что его реальный адрес — это конкретная область, где есть своя ТЭЦ, свои запасы зерна и свой губернатор, способный договориться с соседним регионом о поставках мазута.
Логика оппонентов — это логика пассажиров поезда, которые уверены, что поезд едет исключительно благодаря красивой фуражке машиниста и престижу вагона-ресторана.
Но стоит рельсам впереди разойтись, как пассажиры каждого вагона мгновенно организуются в автономную коммуну, выбирают старосту и начинают делить сухпайки в границах своего купе, абсолютно наплевав на то, что «директиву о меню» когда-то утверждали в Москве.
Миф об «избранности и особенности» не умирает — он переезжает в регионы
Еще оппоненты указывают, что «Народ (Гигант, Голем) заражен ментальностью особенного пути / величия русского народа / России и что поэтому у него и в мыслях не может быть идеи о сепарации от Центра, а только лишь он себе позволяет «обращаться к Центру / Царю / Президенту» с просьбой хоть что-то «отремонтировать / наладить / приструнить»… И даже, если потребуется, с патриотическим ражем пойти выгонять из Москвы «чужих» (как, например, культивируемое «Днем России» ополчение Минина-Пожарского, изгнавшее поляков из Кремля и установившее «крепкий Центр»).
Да, этот аргумент выглядит как бронированная монолитная стена: кажется, что сакральный миф о «Царе и Послушном Народе» намертво сцементировал это пространство. Действительно, на экранах телевизоров, в соцопросах и в челобитных («Путин, помоги!») мы видим именно эту картину — бесконечный хоровод вокруг идеи «особого пути» и сильной руки.
Но… эта стена возведена из песка, и оппоненты снова путают ритуальное двоемыслие с реальным историческим поведением. Мы можем ясно увидеть, как этот верхний, глянцево-патриотический мир буксует, когда сталкивается с хаотичной, но витальной энергией нижних течений.
- Ополчение Минина и Пожарского — это как раз триумф «Земли», а не Центра
Апелляция к 1612 году — это восхитительный пример того, как государственная пропаганда вывернула историю наизнанку.
Крах Центра: в Смуту официальный московский Центр (Семибоярщина) полностью обанкротился, присягнул польскому королевичу Владиславу и впустил интервентов в Кремль. Центра как суверенной силы не существовало.
Земская инициатива: Кто спас ситуацию? Нижний Новгород — мощный региональный, торгово-промышленный узел. Минин был земским старостой (типичный «красный директор» или региональный прагматик своего времени), а Пожарский — удельным князем. Они собрали Второе земское ополчение, опираясь на ресурсы городов Поволжья и Севера.
Логика союза областей: это был классический парад региональных элит, которые скинулись деньгами (введя жесткий местный налог) и пошли наводить порядок в обанкротившейся столице.
Да, они восстановили Центр, потому что тогда в их ментальной матрице не было другой модели мира. Но технологически 1612 год — это чистая победа «Замкадья» над предательским московским Центром.
- Челобитные Царю — это не лояльность, а форма психологической маскировки
Когда обыватель записывает видеообращение на коленях, умоляя президента починить водопровод, оппоненты умиляются: «Какая святая вера в доброго царя!». Но социология и история говорят о другом.
Защитный камуфляж: в жесткой авторитарной системе демонстрация лояльности — это единственный способ выжить и получить ресурс. Это ритуал. Человек надевает маску «верного голема», потому что знает: иначе приедет ОМОН.
Мгновенный переход в саботаж: как показал опыт того же 1917 года (или совсем недавние бунты условного Пригожина в 2023-м), эта «любовь к Центру» испаряется за часы, если Центр перестает карать и кормить. Те самые люди, которые вчера крестились на портрет вождя, завтра с абсолютным равнодушием смотрят, как по их улицам идут чужие танки, или занимаются тихим, бытовым мародерством госимущества. Рабская покорность — самая ненадежная опора для государства; она не рождает защитников, она рождает сторонних наблюдателей.
- Ментальность «особого пути» отлично укладывается в «особый путь Кузбасса или Сибири»
Оппоненты считают, что имперский вирус монолитен. Но имперское величие легко фрагментируется, превращаясь в региональный шовинизм.
Мутация величия: если Центр слабеет, миф об «избранности и особенности» не умирает — он переезжает в регионы. Жители условной Сибири или Урала очень легко принимают тезис: «Мы — соль земли, мы кормим всю эту шваль, мы добываем золото и нефть, у нас особый сибирский характер и дух, а Москва — это паразитический нарост, зараженный западными/азиатскими веяниями, который нас предал».
Сепаратизм под лозунгом «спасения истинной Руси»: будущий распад или обособление регионов вовсе не обязательно будет проходить под либеральными лозунгами «свободы и демократии». Напротив, региональные прагматики могут объявить свои области «последними бастионами истинного порядка», закрыть границы от «московского хаоса» и заявить, что именно они теперь хранят подлинные традиции.
Голем, зараженный ментальностью величия, не станет защищать дряхлеющий Кремль. Он просто решит, что Кремль «испортился», и по указке местных хозяев построит себе новый, локальный Кремль в границах отдельно взятого Красноярского края или Тюменской области.
Когда верховное заклинание Центра теряет силу, этот монолитный «гомункул» рассыпается на множество мелких, региональных осколков. И каждый осколок будет искренне считать себя «самым великим и особенным», свято охраняя свои новые областные рубежи и свои сырьевые склады от посягательств бывшей столицы.
Почему удалось приструнить «региональный сепаратизм» в 90-х и не удастся теперь?
… в начале 90-х, действительно, были некие подобия мятежей местных элитариев, — помню: Республика Урал (екатеринбургский губернатор Россель), республика Ямал (губернатор Баяндин), Мордовия (где президентом внезапно стал радикальный диссидент Гусельников). Но в русскоязычных регионах это было очень быстро подавлено, причём в те годы, когда власть Москвы была незначительна. Даже репрессий не было, просто эти попытки повисли в воздухе, и не распостранились за пределы кабинетов и личной охраны. В Самаре местные депутаты (ещё облсовета) тоже провозгласили было республику Поволжье, но этого вообще никто не заметил, и губернатор Титов (котоырй претендовал тоже на некую автономию), просто никак на это не отозвался. Написали в газетке, да и всё… (Кирилл Серебренитский).
Этот аргумент прекрасен тем, что из абсолютно реальных, исторически точных фактов начала 1990-х годов делается совершенно ошибочный вывод. Авторы этих тезисов смотрят на Уральскую республику Росселя или демарши в Самаре и Ямале как на «неудавшиеся мятежи», которые «повисли в воздухе» из-за слабости самой идеи регионализма.
Но они в упор не видят главного: эти попытки прекратились не потому, что они «проиграли», а потому, что местные элиты мгновенно получили от Москвы всё, что им было нужно, в обход всяких деклараций о независимости.
- Россель и Титов не проиграли — они сторговались
Оппоненты говорят: «попытки повисли в воздухе, даже репрессий не было». Но почему не было репрессий? Да потому, что Ельцин и его окружение панически боялись реального бунта этих тяжеловесов и предпочли купить их лояльность.
Уральский прецедент: Эдуард Россель провозгласил Уральскую республику в 1993 году не для того, чтобы отделяться от России (он был прагматиком, а не романтиком-националистом). Это был чистый, эталонный шантаж Центра с целью получить экономическую и налоговую автономию.
Результат сделки: да, Ельцин чисто формально уволил Росселя и распустил республику «на бумаге». Но уже через пару лет Россель триумфально вернулся на пост губернатора через выборы, а Свердловская область первой из российских областей подписала с Москвой эксклюзивный Договор о разграничении полномочий. Регион получил такие бюджетные и таможенные преференции, о которых другие и мечтать не могли. Зачем Росселю вывеска «Республика», если он и так стал полновластным хозяином уральских недр и заводов?
Самарский кейс: губернатор Константин Титов «не заметил» провозглашения республики облсоветом ровно по той же причине. Он уже выстраивал личные, прямые отношения с Москвой, выбивая льготы для АвтоВАЗа и самарской оборонки. Ему не нужен был шумный политический фасад, который раздражал бы Кремль, ему нужен был реальный контроль над финансовыми потоками. И он его получил.
- Кабинетный характер «мятежей» 90-х — это признак зрелости, а не слабости
Земское областничество — это не пролетарская революция и не майдан. Региональные прагматики («красные директора» и губернаторы) — это не Че Гевары. Они мыслят категориями балансов, договоров и управления инфраструктурой.
Им не нужно было выводить «гомункула-Народ» на улицы (они прекрасно понимали опасность неконтролируемого хаоса). Им было достаточно показать Центру: «Смотрите, у нас в руках ключи от ТЭЦ, железных дорог и комбинатов. Если вы не дадите нам долю в приватизации и праве распоряжаться ресурсами, эти ключи повернутся в другую сторону». Москва намек поняла. Вся автономия ушла вглубь, в экономический фундамент, оставив Центру лишь глянцевую вывеску единого государства.
- Сегодняшняя ситуация прямо противоположна 1990-м
Оппоненты совершают самую опасную ошибку — они переносят условия 1993 года на сегодняшний день, думая, что «раз тогда рассосалось, то и сейчас рассосется». Но контур системы принципиально изменился:
| Ресурс системы | Начало 1990-х годов | Современность / Будущий транзит |
| Региональные договоры | Москва была готова делиться правами и деньгами (Формула: «Берите суверенитета, сколько проглотите»). | Центр выгреб из регионов всё подчистую. Договариваться нечем, ресурсов для компромисса в Москве больше нет. |
| Силовой контур | У губернаторов была лишь «личная охрана», а армия и КГБ были дезориентированы. | Крупные региональные игроки и ФПГ обладают собственными вооруженными структурами, ЧВК и связями с ЧОПами. |
| Психология элит | Местные лидеры были советскими хозяйственниками, которые ментально не представляли жизнь без Москвы. | Новые хозяева «Замкадья» — жесткие, циничные военизированные капиталисты, у которых нет пиетета перед столичными министерствами. |
То, что в 90-е годы «написали в газетке, да и всё», произошло потому, что тогдашняя двуличная сущность региональных элит нашла идеальный баланс: они оставались в российском правовом поле («верхний мир»), но получили полную свободу действий в экономическом океане («нижний мир»).
Сегодня Путин этот баланс уничтожил. Он высушил «нижний мир» регионов, заставив всех дышать разреженным и удушливым воздухом мертвой централизации. И когда этот воздух в Центре окончательно закончится, региональным элитам уже не предложат «эксклюзивный договор», как Росселю. Им придется закрывать свои границы просто для того, чтобы выжить. И на этот раз дело одной «газеткой» точно не ограничится…
Гражданский субстрат: мотор, а не декорация
Но все же картина будущего распада России кажется несколько пессимистичной. Получается, что власть между собой делят только те или иные «элиты», но места для региональных гражданских сообществ практически не остается. Хотя в Украине они всегда играли значимую роль.
Да, без без рассмотрения роли региональных гражданских сообществ наш прогноз получается сугубо «номенклатурным реализмом», где живое общество выглядит лишь декорацией. Но в том и фокус, что гражданские сообщества в этой логике — не просто зрители, а главный катализатор, заставляющий прагматиков шевелиться.
Было бы фатальной ошибкой сводить будущую победу земского областничества исключительно к аппаратным играм «директората» и силовых прагматиков. Как показывает богатейший опыт Украины, никакая региональная элита не способна удержать субъектность в моменты тектонических сдвигов, если она не опирается на живую, горизонтальную ткань местного гражданского общества.
В российском «Замкадье» вопреки стереотипам о тотальной пассивности, под спудом казенного глянца давно вызревают мощные сети солидарности — от экологических движений (вспомним Шиес или Башкортостан) до локальных волонтерских, правозащитных и урбанистических сообществ. Эти люди — не «гомункулы» Центра, они мыслят категориями своего конкретного дома, города и края. Именно они первыми формулируют смыслы локального патриотизма, превращая абстрактную географию в живое чувство «своей земли», которую они защищают и от колониального грабежа Москвы, и от самодурства местных назначенцев.
В точке исторического транзита эти две силы — военизированные прагматики и гражданские низы — неизбежно вступят в сложный, но витальный симбиоз. Региональные элиты, лишившись подпорки в виде московских штыков и бюджетов, окажутся перед жестким выбором: либо быть сметенными хаосом, либо легитимизировать свою власть через прямой общественный договор с местным населением. Подобно тому, как в Украине гражданское общество и добровольческие сети стали костяком, спасшим государственность в критические моменты, в будущих построссийских автономиях именно местный активизм, земское самоуправление и независимые медиа станут теми «институтами доверия», без которых новые ФПГ просто не смогут перезапустить экономику и торговлю с внешним миром. Земское областничество победит не тогда, когда губернатор закроет границу, а тогда, когда за этой границей возникнет реальная общественная солидарность, способная контролировать своих «баронов» и превращать сырьевые вотчины в живые, договороспособные республики.
_____________________________________________________
Подписывайтесь на Телеграм-канал Регион.Эксперт
Поддержите независимый регионалистский портал
